Ganfayter (ganfayter) wrote,
Ganfayter
ganfayter

Categories:

«СТУДЕНТЫ ПРОСЯТ, ЧТОБЫ ОРГАНЫ НКВД НАВЕЛИ В ИНСТИТУТЕ БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПОРЯДОК» (1)

Мой комментарий

Иногда в общении в сообществах возникает такой наивный вопрос, что может быть если бы Русский Корпус и РОА вступили в пределы СССР и подали какой либо сигнал (что-то вроде "Над всей Испанией безоблачное небо") весь народ разом поднялся бы чтобы сбросить ненавистный большевисткий режим.
Забывается при этом, что 30-40 годы это уже не начало 20-х.
Настроение в обществе и стране показана в данной подборке материалов на примере всего одного высшего учебного заведения.

_________________________________________________________

Вступительная статья, подготовка текста и комментарии Т.И. Хорхординой и В.Ю. Романовой

 «СТУДЕНТЫ ПРОСЯТ, ЧТОБЫ ОРГАНЫ НКВД НАВЕЛИ В ИНСТИТУТЕ БОЛЬШЕВИСТСКИЙ ПОРЯДОК»

 В истории Московского государственного историко-архивного института, к 70-летнему юбилею которого приурочена наша публикация архивных документов, много страниц  до сих пор остаются еще не написанными, не дописанными или написанными заведомо неправильно. Если принять точку зрения Р. Дж. Коллингвуда о том, что в основе работы историка при выборе источников всегда лежит «априорное воображение», то лучшего доказательства истинности этой гипотезы, чем юбилейные публикации, трудно и придумать.



 

Из огромного массива выявленных нами в фонде Главархива (ГА РФ, ф. 5325) документов по истории Института архивоведения, который, впрочем, почти сразу был переименован в Историко-архивный институт (хотя один из его истинных отцов-основателей – Ф.Д. Кретов – предпочитал даже в официальных документах употреблять название «Институт  архивных работников»), мы публикуем, сохраняя их стилистические особенности, подборку материалов, которые сами по себе образуют сценарий трагикомического фарса.

Фарс этот был бы даже смешон, если бы не заканчивался кровавым итогом – десятками и сотнями искалеченных судеб. Лимитируемые жесткими рамками объема журнальной публикации, мы ограничимся только кратким изложением исторического фона, на котором возникает и разворачивается действо, изложенное в документах, а также характеристиками нескольких действующих лиц, если о них нет сведений в самих документах.

Итак: время действия – вторая половина 30-х гг.

Уже ясно видна бесперспективность плана авральной замены старых специалистов на «красных профессоров», хотя процессы «коммунизации» и «орабочивания» вузов продолжаются.

В архивной отрасли арестована «старая гвардия» во главе с Яном Антоновичем Берзином-Зиемелисом (1881 – 1938)[1], отстранен от руководства Владимир Васильевич Максаков[2], хотя, работая в библиотеке Коммунистической академии, он продолжает читать лекции в Историко-архивном институте.

В самом институте идет борьба между сторонниками курса на «синтез энциклопедичности и специализации», который был характерен для Московского археологического института времен Александра Ивановича Успенского, и борцами за узкую специализацию, провозглашенную при создании ИАИ умершим в 1932 г. Михаилом Николаевичем Покровским. Но пока ведутся эти внутренние споры,  в недрах НКВД уже зреет кардинальное решение о включении в ведение органов НКВД архивного дела в целом, которое будет принято в 1938 г.  После поглощения всемогущим наркомвнудельским  Левиафаном при Ежове, а затем при Берии,  управлений по охране лесов местного (непромышленного) значения, государственной съемки и картографии, шоссейных дорог (ГУШОСДОР) и Центрального управления мер и весов, настает черед и архивного ведомства. Все архивисты, от работников центрального аппарата до технических служащих «низового звена» архивов, проходят кадровую чистку: в ряды чекистов допускаются только лица с безупречным политическим прошлым и рабоче-крестьянским происхождением.

  Архивы будут включены в систему НКВД  практически одновременно с разветвленной системой вытрезвителей, изъятых из ведения Наркомздрава СССР. При этом профессиональные качества преподавателей и студентов ИАИ, составляющих часть аппарата ЦАУ СССР и даже размещающихся вместе с ним пока еще в одном здании, интересуют руководство НКВД в последнюю очередь. В стране проходят ряд открытых процессов  над «врагами народа», которые вскоре будут заменены закрытыми судами «троек» и военных трибуналов. Именно в это время управление кадров НКВД поднимает все старые дела, касающихся «политического лица» каждого из сотрудников и студентов института, и заводит новые, составленные уже на гораздо более высоком, профессиональном уровне.

В публикуемых нами документах вы можете воочию наблюдать смену содержательной части текста: от констатации слухов и голословных обвинений авторы оперативных справок переходят к изложению результатов проверок, проведенных по центральным архивам, картотеке НКВД и «на родине», то есть по местам рождения и проживания каждого из попавших под подозрение лиц.

Именно в это время впервые в поле зрения органов появляются факты противоборства пришедшего в 1934 г. на пост директора ИАИ  старого партийца Николая Ивановича Соколова и сменившего его в 1937 г. Константина Степановича Гулевича  с критически настроенной группой студентов, искренне не понимающих, чему их учат в этом уникальном вузе – быть бойцами «идеологического фронта на направлении исторических наук» или исполнять обязанности архивариусов в хранилищах, которые отнесены после письма Сталина в журнал «Пролетарская революция» в 1931 г. на задворки, на периферию общественной жизни[3].

Так на свет Божий появляются давно забытые приказы Соколова об укреплении учебной дисциплины в институте и наказании «студента Сидорова» за сатирический фельетон в адрес вымышленного «професссора Ветеринарной академии Пьянкова», в котором студенты увидели черты одного из реальных институтских преподавателей.[4] После приказа директора студент Ф.И. Сидоров наносит ответный удар,  формулируя прямые политические обвинения в адрес дирекции института в целом, и против Соколова - в частности.[5] Став аспирантом и проделав затем головокружительную карьеру вплоть до поста заместителя управляющего ЦАУ, Сидоров – вольно или невольно – выступил как один из главных инициаторов борьбы за смену «сомнительного» руководства.

Затем в нее включились активисты – несколько комсомольцев и кандидатов в члены ВКП(б) с 1 – 4 курсов, а также аспиранты – секретарь комитета ВЛКСМ и председатель профкома института. Вначале они направили письмо на имя наркома внутренних дел Л.П. Берия[6], и немедленно были приняты его заместителем – Всеволодом Николаевичем Меркуловым[7] (тексты соответствующих документов мы публикуем в данной подборке).

В институте проходят бурные собрания, итог которых был предрешен: НКВД формирует одну за другой комиссии по проверке всех и каждого, подвергая репрессиям десятки преподавателей и студентов по спискам, которые теперь составляются уже в недрах НКВД. Результатом «проверок» стали увольнения профессоров и преподавателей, имена которых фигурируют в опубликованных документах. С начавшимися  «чистками» непосредственно связана безвременная кончина в июне 1938 г., в неполные  48 лет, Михаила Станиславовича Вишневского, который в «черных списках»  охарактеризован по-чекистски лаконично и исчерпывающе: «поляк, дворянин, меньшевик»[8].

 Напомним: выпускник Петербургского университета, затем научный сотрудник Института литературы и языка при Петроградском университете, с первых лет революции бросившийся на защиту гибнувших в провинции архивов, и, наконец, ставший одним из первых профессоров кафедры архивоведения ИАИ М.С. Вишневский был не только самым выдающимся методистом-практиком архивного дела своего времени, но и (совместно с В.В. Максаковым) основателем нашего института.  Именно они вдвоем составили в июле 1930 г. подробную  записку о необходимости создания специального высшего учебного заведения – Института архивоведения при ЦАУ СССР.[9]  На основании этой записки и соответствующего ходатайства заведующего ЦАУ М.Н. Покровского  в Президиум ЦИК СССР было принято Постановление ЦИК и СНК Союза ССР от 3 сентября 1930 г. «Об открытии при Центральном архивном управлении Союза ССР Института архивоведения и о передаче Кабинета архивоведения при Центральном архивном управлении РСФСР в ведение Архивного управления Союза ССР».

Кстати, упомянутый в тексте Кабинет архивоведения – тоже детище Михаила Станиславовича, своеобразная научно-учебная лаборатория, в которой архивисты всей страны знакомились с самыми современными методами работы с архивными документами, изучали опыт своих предшественников и коллег, делали научные сообщения и доклады.

Последние семь лет жизни профессор М.С. Вишневский с болью в сердце требовал покончить с «недооценкой и прямым пренебрежением к архивным дисциплинам, которое передается студентам и аспирантам».[10] В мае 1938 г. он был «вычищен» из института. Главный труд жизни – рукопись учебника по теории и технике архивного дела – была у него отобрана и в приказном порядке передана для завершения «бригаде» в количестве 28-ми человек. Спустя месяц М.С. Вишневский умер. Учебник так и остался ненаписанным.

Трагически сложилась и судьба упоминающегося в «черных списках» Бориса Иосафовича Анфилова (1882 – 1941), который теоретически разработал и предвосхитил основы перестройки комплектования государственных архивов в конце 50 – начале 60-х гг. Этот «сын дворянина, бывший меньшевик, бывший офицер старой армии в чине капитана», «сильно озлобленный»[11], был уволен в самом начале 1939 г. и остался без всяких средств к существованию. До этого его «вычистили» из ЦАУ, затем уволили из института, и, наконец, – из архивохранилища, где он, архивист с 15–летним стажем плодотворной руководящей работы в ЦАУ, автор многих теоретических трудов и методических разработок, которые не утратили своего значения и сегодня, занимал третьеразрядную техническую должность. Пенсию ему не назначили, поскольку в 1939 г. ему исполнилось только 57 лет (при этом не учтя, что он является инвалидом Первой   мировой войны). Спустя два года Б.И. Анфилов скончался.

Многое в публикуемых документах связано с личностями первых директоров Историко-архивного института (после ухода С.М. Абалина) - старого ветерана-большевика Николая Ивановича Соколова и сменившего его в 1937 г. Константина Степановича Гулевича. Практически об их судьбе после «чистки» ничего не известно. Однако снятие с должности Соколова с формулировкой «как не справившегося с работой»[12], а также исключение из партии и последующий арест Гулевича вряд ли дают основания для оптимизма относительно их судеб.

 Последним из тех, кто возглавлял ЦАУ до его официального включения в систему НКВД, был Николай Васильевич Мальцев. Он фигурирует почти во всех «черных списках», но будет уволен с поста и.о. управляющего ЦАУ СССР только в апреле 1939 г. По слухам, которые зафиксированы в ряде доносов в органы НКВД, столь долгая «живучесть» Н.В. Мальцева была связана с тем, что в годы большевистского подполья он боролся с царизмом рука об руку с самим В.М. Молотовым и пользовался его покровительством. Но в конце концов и его заменят кадровым офицером госбезопасности И.И. Никитинским. В первые же месяцы войны с фашистами престарелый Н.В. Мальцев погибнет в народном ополчении.

После того, как осенью 1939 г. с поста директора  института будет уволен и подвергнут аресту первый и последний профессиональный архивист К.С. Гулевич, эту должность займет бывший кадровый сотрудник органов ВЧК – ОГПУ – НКВД Иван Иванович Мартынов, который до этого работал заведующим Яичным отделом треста «Союзптицепродукт» в Наркомторге, затем возглавлял один из политотделов МТС в Сибири, некоторое время проработал в ЦАОР, а в институт пришел с должности директора одного из московских военных заводов.[13]

Именно Мартынов предал наш институт в самое трудное время: в октябре 1941 г. он «самоэвакуировался» со своего поста, бросив на произвол судьбы и людей, и институтское хозяйство. Спас Историко-архивный институт тот, чье имя вы неоднократно встретите на страницах публикуемых документов в качестве «подозрительного лица, подлежащего немедленному увольнению» - профессор Павел Петрович Смирнов (обратите внимание: в первичных документах он фигурирует как «Павел Васильевич»), который по личной инициативе взял дело спасения брошенного вуза в свои руки.

Впрочем, это уже совсем другая история.

На страницах журнальной публикации невозможно дать полную характеристику тех студентов, преподавателей и архивистов, имена которых встречаются под отдельными номерами в зловещих «черных списках», часть из которых мы впервые представляем вниманию читателей. Многие из них выжили и благодаря своим научным трудам стали известны не только в России, но и за рубежом. Здесь и знаменитый профессор (в будущем, с 1946 г., – академик), Степан Борисович Веселовский (1876 – 1952), который отмечен как «сын помещика–дворянина», отец арестованного органами НКВД в 1935 г. по статье 58–10 К.С. Веселовского.[14] Здесь и имена выдающихся отечественных историков архивного дела: Нины Валерьяновны Бржостовской, по учебникам которой и сегодня занимаются студенты ИАИ РГГУ; основоположника отечественного документоведения Константина Григорьевича Митяева; будущего (в 1944 – 1947 гг.) директора института Дмитрия Сергеевича Бабурина; профессора Николая Владимировича Устюгова («сын попа», «родной брат жены осужден на 10 лет тройкой УНКВД Московской области за антисоветскую агитацию»)[15]. И многих, слишком многих, других.

Полагаем, что ветераны архивного дела и выпускники нашего института будут потрясены, увидев, как близко они находились у края пропасти. Что их спасло? Сейчас мы можем только гадать об этом. Скорее всего, накануне войны у органов НКВД просто не хватало сил завершить физическое уничтожение работников архивных учреждений, существовавших, по выражению майора госбезопасности начальника ГАУ СССР И.И. Никитинского, «на периферии нашей общественной жизни». Может быть, у чекистов были другие, более долгосрочные, планы по их использованию. Ясно одно – наша публикация ставит точку в слишком затянувшейся дискуссии о якобы «плодотворном» для архивов в целом и нашего института, в частности, периоде существования в системе органов НКВД.

 Конечно, публикуемые нами документы оставляют тяжелое, гнетущее впечатление. Однако мы обращаемся к памяти о тех годах отнюдь не в целях «очернительства». Речь идет, главным образом, о том, чтобы по достоинству оценить, сквозь какие «тернии» приходилось пробираться нашим отцам и дедам к «звездам». Речь идет о всепобеждающем понимании своего высокого профессионального долга перед грядущими поколениями, которое помогло нашему институту и архивам в целом не только выстоять под ударами репрессий, но и развиваться, двигаться вперед. Ведь и в эти тяжелые годы студенты с энтузиазмом заполняли учебные аудитории, преподаватели читали блестящие лекции, а институт даже слыл – на фоне других вузов – «Академией вольномыслия».

От нас требуется только одно – не забывать о том, чего стоили эти победы. И сохранить с благодарностью имена тех, кто вопреки всему сохранял в нашем институте преемственность научных традиций, развивал науку об архивах, не давал погибнуть «документальной памяти Отечества».

Полностью подборку архивных материалов, касающиеся самых трудных лет из жизни Историко–архивного института в середине и конце 30-х гг., мы предполагаем опубликовать в готовящемся к изданию сборнике документов, посвященном 70-летию института. Более подробные сведения и комментарии заинтересованный читатель сможет найти в монографии одного из авторов настоящей публикации Т.И. Хорхординой «Корни и крона. Штрихи к портрету Историко-архивного института» (М., 1997).

Tags: Красные, Память России
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments